Убей меня Бог, но мне не удается ухватить такую мысль. Она растекается по древу. Она дрожит, как коромысль. И устремляется ко чреву. И там пытается, таясь, найти укрытие от взора. И расплывается, двоясь от пушек крейсера "Аврора". Ей страшен каждый сантиметр. Любой матрос - ее обидчик. От боя волн, то воя ветр не защитит ее зенитчик. Она зачахнет, как анчар, биясь на поле Куликовом. Но напугает янычар, гоняя девок по альковам. Сиречь - помрет, но будет жить, и самых честных правил дядя заставит выпить, закусить и МЫСЛЬ ПОДУМАТЬ на ночь глядя.
	And the only thing I did was to repeat your formula and point out that it doesn't add up according to Lobachevsky's geometry. I don't understand what's so непонятного в моей мысли. Она ясна. Она проста. Она чиста, как сон младенца. Ее поймет один из ста, закутав чресла в полотенце. Она летит куда-то ввысь и там сливается с собою. И переходят все на рысь, пускаясь по полю гурьбою. И в лоб обидчику летит налитая свинцом перчатка. И ропщут тьмы кариатид, что там случилась опечатка. Когда ж настанет тот момент, что был обещан дяде Ване, наш друг возьмет медикамент и растворится весь в нирване.
Не знаю, что там Лобачевский, и как ты складывал срока, но как Панаев - Скобичевский, так мысль моя - моя строка. Твоя же мысль - как закорючка, что на печной торчит трубе. Как в форме льва дверная ручка с кольцом, привязанным к губе. Как в форме моряка - сапожник. Как розовеет над Невой. Как безобразник и безбожник, закончив факультет дневной. Как дядя тех же самых правил, когда не в шутку дуба дал. Как крепость, то есть Петропавел. Как Пушкин, то есть Ганнибал. Как на чужом пиру похмелье, как в бочке дегтя - ложка хны, как в подземелье новоселье, как лишь бы не было войны, как через долы, через горы везет черкес в аул башлык, как зеленеют помидоры, как Белый Бим, но Черный Клык, как с головою незадача, но строем мы идем вперед, как с полторы копейки сдача, как в Древний Рим водопровод, как в новом ватнике прорехи, как от варенья мухи мрут, как Дон Кихот дрочит доспехи, как ядра - чистый изумруд, как ты посмел сюда явиться, как будто быть или не быть, как с понедельника напиться, так, чтоб в электрика влюбиться, но чтоб к субботе позабыть, как сочинять говно без меры и называть его "стихи", как из учебника примеры, как из совхоза лопухи, как из будильника - лучина, как из подметок - унитаз, как глубока моя кручина, как тесен мне противогаз, как я уже заметил выше, как политический памфлет, как шышел-мышел взял и вышел, как трое сбоку - ваших нет.
	Как Скабичевский (и Панаев), заправив свой T-shirt в порты, под Лобачевского канает, так им являешься и ты. Как вдруг на грядке орхидея, как между сушами пролив. Как "все в порядке" иудея на трассе Хайфа - Тель-Авив. Как образ Сима мнится в Хаме, на вкус, на ощупь и на глаз. Как заменять говно стихами, садясь с утра на унитаз. Как слово Торы вызывает "Ура" из тысячи утроб, как пиротехник не зевает, как Белый Дом, но Черный Гроб, как у мужчин поменьше груди, как 210 больше ста, как ядра тысячи орудий слились в печи в протяжный стан, как председатель всей дружины дрочит копье в ночной тиши, как ие новые вершини тебе видны среди вершин, как тощий собиратель марок, обед вставляющий в альбом, как вам понравился подарок, как Белый Бим, как Черный Бом, как раз я с горочки спустился, на мне - защитная броня, потом наелся и напился, ни слова ей не пророня, как видно - время закруглятся, но не остановить поток, как Гвидо вышел прогулятся - без слов, без денег, без порток, как весь народ на Волге "окал", как там же "окал" весь народ, как древний, то бишь Эмпедокл, как Бойль, ну то бишь Мариотт, как в воскресенье, с похмелюги темнеет медленно в глазах, как Христ свалил из кали-юги, оставив свет на образах, как водится у нас в деревне e-mail'ы прятать на дворе, как Эмпедокл, то бишь древний, как сон, как дети в декабре, как знать, быть может он вернется, всему живому вопреки? Как это дело повернется? Так ты, любезный, и реки.
Реки ли, нет - а в чем тут профит? Чем отличаются слова от заведения напротив, после какого голова с утра похожа на лежанку, где ночью тройня родилась, в чем обвинили парижанку, она боролась, но сдалась, но даже этого им мало, вся тройня весит два кило, их это крайне застремало, так что конкретно понесло, сперва с лежанки слезли в сени, потом забрались на рояль, в сенях - загадочные тени, в рояли - медная педаль, затем пошли на подзаправку, залили в баки керосин, по ходу выправили справку, что Эмпедокл - не грузин, потом надеть забыли брюки, а что за Хайфа без порток, тогда пошли в Велики Луки, где подзаправились чуток, а между тем тройняшки жили и все росли как на дрожжах, лежанку в печке порешили, так что с тех пор трещит в ушах, один стал банщиком в законе, всех парит так, что дым столбом, другой вальсирует в загоне с невразумительным быком, а третий - самых честных правил - болел, болел, и вот - подох, нас керосином подзаправил, а лучше выдумать не мог, остался ни на что не годен, пропал ну чисто ни за грош, а был настолько благороден, что просто сказка как хорош, но ведь кого это спасало от искушенья дуба дать, от страсти все менять на сало, от страха голодом страдать, от мелкой прихоти-привычки все рифмовать, что под рукой, всегда носить с собой отмычки, чтобы нарушить твой покой, от понедельника наутро, от ложки меда в бочке льда, от опечатки в Кама-Сутра, от Патриаршего пруда, от искушенья спать в пижаме, от ощущенья дежавю, от наводнения в Панаме, от изучения ревю, от гнева лучшей половины, от 5:0 в пользу "Спартака", от осознанья горловины как оформленья кадыка, от то березок, то рябинок, от отжиманий натощак, от применения дубинок, от все матросы - с печки бряк, от мысли, что Люссак был геем, от песен в стиле "край родной", от хука Кассиуса Клея, от погремушки заводной, от черепахового супа, от политической борьбы, от так писать помногу - глупо, от надо закругляться бы, от я забыл уж с чего начал, от в чем был пафос, суть и знак, от я бы все переиначил, от ладно, пусть уж будет так.
	Реки ли нет? Иль нету моря? Слова, слова ... какой в них прок, помимо нищеты и горя и состояния порток? Напротив в пабе окна желты, и дико музыка гремит. Школяр, от скуки бьющий болты, и молодой антисемит, да тройня банщиков плечистих и матадоров заводных и трупов, дьявольски нечистих, что вышли в рейд на выходных, в поход за стопкой керосина, в ликеро-водочном бреду, куда б конкретно ни носило у всей округи на виду идет народная забава: хвала Великому Луке, Матфею, Марку, крики "Браво", судья в лохматом парике стремится обмануть Фемиду, на перевернутый рояль влез Эмпедокл, пьяный с виду, вдали - неведомая даль, направо - лошадь потеряешь, налево - яйца оборвут, а прямо - скука, там змея лишь, ее Горынычем зовут на подвиг медные фанфары и пригорюнился оркестр, фельдфебель, вздыбя шаровары, заносит братьев в свой реестр: "Тот, что пониже, весь распарен и хлещет веником о щит, а был простой российский парень, теперь хана, его тошнит от слов, от рисовых котлеток, от нераденья, от зевка, от снов, от принятых таблеток, от телефонного звонка, от отправленья, от причала, от ходит по цепи кругом, от дуб, орех или мочало, от светлый эльф, от черный гном, от криков "Гей Люссак славяне!", от идиомы "бей жидов", от раздраженья обоняний, от стука ранних поездов, от карнавального наряда вне очереди за грехи, от туго вбитого заряда, от четверть фунта требухи, от имени родных и близких, от майских песен в январе, от чахлых зарослей редиски, от ковыряния в ноздре штыком-ножом, от смертной муки, от пива, выпитого впрок, от Буки, взятой на поруки, от Бяки, пишушего рок, от жизни, как известной формы существования белков, от моря, где бушуют штормы, от прыгнул в чан и был таков, от нервов, треплющихся в баре за чаркой красного вина, от трех аккордов на гитаре, от самогона из говна, от материального достатка, от недостатка анаши, от окаянного придатка, от можешь не писать - пиши, от года к году все сильнее тоска по прожитому там, от водки я не зеленею, от кто это стучит в тамтам, от злой заразы рифмованья всего что в голову придет, от Толкиена толкованья, от шухер - кто-то к нам идет, от недоеденной тарелки, от разговорчиков в строю, от ведь пристал, паскуда мелкий! Ну ладно, ладно, отстаю ...
Такими странными словами ты изъясняешься порой, что гей Люссак дрожит слоями, а Магомет спешит с горой, что черный гном с зеленым эльфом сигает наперегонки, прибрежным пробегая шельфом, тот не подаст ему руки, и будет прав, ведь если руки кому попало подавать, и водкой запивать от скуки с кем делишь пополам кровать, то очень скоро, очень скоро пропасть недолго, сгинуть, срыть, но зеленеют помидоры, а как тут быть или не быть, а чем с похмелья заниматься, а как бороться и искать, а что найти и не сдаваться, нажраться перцу и икать, потом, вдохнувши полной грудью, нырнуть и вынырнуть к весне, и залпы тысячи орудий проигнорировать во сне, сменить коньки на калорифер, трюмо - на примус, штоф - на штык, а крышу обменять на шифер, аул с черкесом - на башлык, пойти в кофейню и нажраться, пойти в сортир и прикорнуть, со стюардессой обниматься, на дровнях обновляя путь, любить всем сердцем эскалопы, все, что попало, обрезать, рубить с Петром окно в Европу, чтоб им такое показать, чтоб стало даже чертям тошно, настолько тошно стало б им, что различить уже не можно, где белый БАМ, где черный Крым, где изучение педалей, где на субботу гороскоп, где мы такого повидали, что где там твой калейдоскоп, что то, что песнею зовется, не заключается в словах, что на поминках водка льется, что дело дрянь, что дело - швах, что тот, кто самых честных правил, так просто дуба дать не мог, он все на лошадей поставил, перчаток кроме и сапог, а те и вскачь, а те и рысью, так понесли, что е-мое, то спорять с поднебесной высью, то вплавь и снова за свое, то резвы кони, быстроноги, то куст ракиты над рекой, то вылезают из берлоги, закончив факультет дневной, то над седой равниной моря седой виднеется раввин, то с голубой волною споря, то меж оврагов и рытвин, поджавши хвост, несется заяц, он косоглаз и лопоух, он тупорыл, вообще мерзавец, и из говна выходит сух, поймать бы гада, дать бы в харю, накостылять, поколотить, но я толстовец - не ударю, хотя вполне могу убить, а так вообще я мирный малый, ну то есть мирен, но не мал, отяжелел десятипалый, как белым был, так черным стал, к чему теперь мне Кордильеры, Анапа, Харьков, Тель-Авив, отцеубийцы, модельеры, фотогенез, аперитив, служанки, блюдца, весла, кони, "Спартак", 5:0, трава, говно, стихи, контейнеры, погони, отчизна, женщины, вино, с разбегу голой жопой в воду, три литра пива из горла, радиостанция "Свобода", яичко курочка снесла, и как тут сможешь отказаться от экспедиции в пески, от вожделенья лобызаться, от так, любезный, и реки, от чесучевой рукавицы, от наводнения в горах, от несваренья поясницы, от дело дрянь, от дело швах, от дело самых честных правил, о чем я впрочем, говорил, от объясненье предоставил, от что ж, прощайте до Курил, от ложки дегтя в бочке кваса, от целый час уже пишу, от мяса, мяса, дайте мяса, от овощей едва дышу, от чтоб еще сказать такое, от нету сил досочинять, от орхидеи до левкоя, от рифмы хочется отнять, но надо, надо закругляться писать говеные стихи, и нету повода смеяться, и нету сил сдержать хи-хи.
	Сими словами даже Пушкин, той славной Болдинской порой, палил отважно из Царь-Пушки, заняв плацдарм под Царь-Горой в сенях, поближе к Магомету, подальше от казенных благ, где на задворках туалета лежат буссоль, Архип и лаг. В Москве темно. Бушует кесарь. Блок посмотрел - костры горят. Невдалеке аул с черкесом наперебой ведут отряд, на гибель верную. Светает. Мелькают спицы колеса. Буржуй на печке процветает. Подорожала колбаса на Спасском рынке. Три арапа Петра Великого бранят. Аул с черкесом тихой сапой ведут джихад и газават. На рынке давка: всяк повеса всердцах меняет штоф на штык, аул меняет на черкеса, башлык меняет на шашлык, меняет шифер на штафирку, меняет крышу на ментов, меняет чарку на пробирку и "Будь здоров" на "Мазл тоф", меняет мнение на моду, меняет оба колеса, и невзирая на погоду на пашню выпала роса, идет пастух за сивкой-буркой, кидает прелое зерно, а вот он обернулся уркой и мать грозит ему в окно расстрелом, жопой, трибуналом, отказом в визе, дном, крезой, уходом в лес, астрал-менталом, кровосмешением с козой, кастрацией второго рода, лишением партийних благ, избытком углеводорода, задержкой паспортных бумаг, изгнанием в Аддис-Абебу, испанским сапогом под зад, запретом подключенья к WEBу, пропиской в Павловский Посад, а он, мятежний, просит бури и бьется грудью о штыки, а что, если он просто Юрий, а что, если его шнурки завязли в повседневных ссорах, а вруг он верить перестал, запил, забыл о кредиторах, соседей досмерти достал игрой на кото, сдал бутылки ментам, напялил свой картуз и вдруг посыпал рядом пылких метафор, намотал на ус наследье предков, с Эмпедоклом плясал на дружеской ноге, палил из пугача по стеклам, из АКМ по кабарге, из пушки по царевой свите, из бердыша - по воробьям, из света белого - по Вите, из зверства - по родным краям, из чистого самодовольства по зову партии родной весьма мучительного свойства на самый главный выходной ходил в берете и толстовке, носил "Беретту" без курка, водил барана на веревке, водил знакомство с ККК, водил подряд четыре кона, вводил решительный террор в годину правого уклона, катался на коне без шпор, сдавал экзамен на Матмехе, сдавал валюту в ГУБЧЕКА и был посажен на орехи, на хлеб и водку, на века за нрав, решительный и строгий, за прав защиту без стыда, за вхожесть в дальние остроги, за под откосы поезда, за три понюшки самосада, за заросли плакучих ив, за нерадение Моссада на трассе Хайфа - Тель-Авив, за Дед Мороза-воеводу, за неестественный отбор, за зная брода суйся в воду, за белый Бром, за черный Бор, за тридевять земель и выше в Алтай-Батырскую тюрьму, где есть одни клопы и мыши, где было сказано ему, что нечего сопротивляться, что надо думать головой, что прежде, чем в снегу валяться, не грех порадовать конвой, что одинокий и беспутный во чистом поле богатырь, что если вдруг распутать путы, не скрыть от взоров наготы, что крокодилы не летают, что надо фильтровать базар, что срок придет, когда растают снега, сходящие с хазар, что если рифмовать без цели, то может крыша поползти, что если держат на прицеле, то лучше дальше не расти, что я бы мог еще продолжить, но лучше уж не продолжать (меня поймет любой, кто должен богов стихами раздражать).
Часами Пушкина читая, ты не найдешь ни слова о распространении минтая, о построении в пальто, о возлежании в шезлонге, о поучительных словах, входящих в солнечные зонги, но дело дрянь, и дело швах, а дело в том, что сивка-бурка, аул, черкес, шашлык, башлык не могут защитить от турка, примкнувшего в забралу штык и оседлавшего лихого немолодого скакуна, он - не подумайте плохого - владелец гипертабуна, лихой рубака, страстный малый, кривой на глаз, витой на ус, спитой на дух, немногопалый, носитель розовых рейтуз, любитель петь под балалайку, жевать в пустыне кизяки, пускать в открытый космос лайку, я не подам ему руки, ногтями, красными, как свекла, умелец ковырять в носу, вставлять на всякий случай стекла, менять носки на колбасу, чертить бурнусом на барханах, чесать подмышками локтем, держать "калашников" в карманах весьма причудливым путем, годами сторониться девок, слезу мусолить на щеке, слыть покупателем подделок, водить паромы по реке, играть с братвой в лапту на время, вчерашним пловом дорожить, всегда, сувая ногу в стремя, не забывать поворожить, повздорить с кухней, помочиться, поспать, поплыть, заплыть, приплыть, послать племянника учиться, полуневеждою прослыть, но в то же время быть кристально, буквально, честным и простым: астрально чистым капитально, ментально влажным и пустым, детально разбираться в ценах, водить меня через майдан, завидя граффити на стенах, идти войною на Судан, Коран листать воскресным утром, жевать с черкесами башлык, цитировать из Кама-Сутры про Белый Бим, но Черный Клык, плодить турчанок и турчонков, готовых грудью на врага, сметану пьющих из бочонков (на бочку - ложка творога), довольно-таки честных правил, хотя порою подлецов, и кто их уважать заставил, тот сам дурак, в конце концов, ведь не терпелось, не держалось, никак не лезло на рожон, не угрожало, не сражалось, не притворялося ежом, не надевало тюбетейку, не издавало словарей, не задевало за бретельку, не отзывалось на "еврей", не уличало в пароксизме, не пролезало впопыхах, не придавало смысла клизме, но дело дрянь, ведь дело - швах, чем отрицать, что все пропало, уж лучше Блока почитать, сходить сменять носки на сало, крестьянам землю пораздать, к печной трубе приделать щетку, открыть в подвале магазин и доказать предельно четко, что Эмпедокл - не грузин, что лучшее на свете яство - блины с икрою а ля рюс, что неподсудно тунеядство (о чем негромко говорю-с), что лучше лбом колоть орехи, чем быть магистром всех наук, что долгой жизни корни в смехе, что кровожадней всех паук, что сочинять стихи без меры весьма полезно для ума: оттуда гонятся химеры (от них в уме полно дерьма), читать их, правда, очень скучно, - они не связаны в столбцы, хотя осмысленны научно, хотя ленивы, голубцы, мерцают проблесками мысли, дрожат идеи огоньком, а все и рифмы-то отвисли, метафоры торчат пеньком, но стих ползет - могуч и ровен, заполоняет все собой, как давеча товарищ Бовин, ударивший весло губой, или как дядя честных взглядов, или как парус над волной, или как большего не надо, так как не ново под луной, но что поделать, как тут будешь, не остановишь, не прервешь, не поцелуешь, не полюбишь, ни за понюшку, ни за грош, ни в понедельник, ни в Варшаве, ни через силу, ни бегом, ни с удивленьем, ни ножами, ни от безделья, ничего.
	Листая Пушкина часами, я не нашел ни слова о родной земле под небесами как рек Господь наш Саваоф. Нам нет зашиты перед Богом - об этом я, друзья, реку, и этому, упершись рогом, я посвяшу свою строку. Допустим, молодой повеса (а пусть их было даже три) в поход на поиски подвесок пустилися, богатыри. Они взнуздали сивок, буркнув невразумительно толпе лихих, кривых усатых турков, путь преградивших на тропе. Теперь, внимание: откуда случилась там толпа така, когда в округе ни верблюда, ни башлыка, ни шашлыка, ни колбасы, ни крокодила, ни табуна в конце концов уже лет триста не водилось? Представьте: cотня молодцов, как на подбор: плечистых, стройных, всегда готовых на врага, всегда внушительно спокойных, всегда просяших творога доставки из сметанных бочек (по ложке с каждой, что отнюдь вреда для печени и почек не представляет), все не пьють, не курять, не играють в нарды, не откликаются на "Хам", дрочат без отдыха кокарды, когда не ходят по цехам, без толку шашкой не рубают, не бьют баклуш, не носят ряс (что им никак не подобает по сану, строго-с говоря-с), не хулиганят в зоосаде, где всяк проказить норовит, не спят, не прячутся в засаде на трассе Хайфа - Тель-Авив, не ковыряют в носе пальцем, ломая оный, рвя ноздрю, в сенях не вздорят с постояльцем, готовят сани к январю в апреле, в общем, молодцы. Тут вопрос задать уместно: как мелькают в них эритроциты и как скрестилось ДНК? Откуда у парней турецких такая пламенная стать, такая резвость Уэйна Гретцки, такая узкая кровать, такая мудрость Эмпедокла, что даже древних поразит (о ком поет нам наций дока, что тот нисколько не грузин, в чем еще надо разобратся, что еще надо доказать, ЧТО НАГЛЫЙ ЛОЖЪ есть! ЛЮДИ! БРАТЦЫ! ЧТО Я МАГУ ИШО СКАЗАТ, сущь) и такая панацея от рака, кори и грибков, от брака, корюшки, Лицея, от прыгнул в чан и был таков, от произвола в Сиракузах, от дяди самых честных слов, от наци, прячущихся в кузов, от генерал-сорвиголов... Откуда это в них взялось-то? Неужто некий индивид турецкой расы, мощный - лось там или кабан сидит, плодит себе подобных - это сколько же нужно сил чтоб настрогать, допустим, двадцать восемь только, не говоря о ста, опять же - я не очень удивляюсь таким возможностям его, я тоже кое-чем являюсь, я тоже мог кое-чего, когда я спортом занимался, когда я бегал каждый день.. Теперь не тот, пропал, сломался, ушел в мирскую дребедень, со спортом мне пришлось расстаться, а были славные года, но кто же вытерпит повстанца: мне было сказано тогда что ты мол, батенька, дубина, тупая плоская доска, что Эмпедокла, не грузина, ты, падла, принял в ЦСКА, что местный спорт и так роняет престиж извечный, дорогой, а он ни шайбы не гоняет, ни гирь не жмет, ни в зуб ногой, ни в понедельник, ни в субботу на тренировку не идет, не врет, не соблюдает квоту, не Белый Клык, не Черный Кот, не подчиняется уставу, не ходит по цепи кругом, не прибегает на заставу за чесучовым сапогом, не отрицает солипсизма, не путешествует в Арзрум, не унывает, так как с изма-льства был лишен тяжелых дум, не вешает пальта на гвоздик, когда приходит поболтать, не катит шар, как жук-навозник к высотам, коих не достать, на стенах жопу не рисует дурной весеннею порой, не ест, не пьет, не существует...
Короче - вылитый герой? Ну что ж, возможно, что начальство погорячилось, посчитав причиной робкого бахвальства обычный неуемный нрав, ведь если посмотреть по чести, а почести не посчитать, потом почтения не счесть и почти по почте не читать печатное почти что слово, почтенное в печном ключе, полуперченое до злого полукручения в плече, о чем я тут разговорился? ах, я не то имел в виду. Я на минутку раздвоился и пребывал в полубреду. Теперь вернемся к обсужденью засады турков на тропе. Такого рода поведенье, весьма обычное в толпе, обычно явно происходит, случается, имеет быть, когда снега ручьями сходят с вершин в низины, и приплыть недолго с этим наводненьем - особенно когда живешь в контексте турок породненья, в ущелье где не то что рожь - и помидоры зеленеют, где в сени ласточка летит, где летом девушки стройнеют, где самый крупный шрифт - петит, где с головою незадача, где маршем двигались войска, где улыбнулася удача в ответном матче ЦСКА, где если поплевать в колодец, то лучше сразу дуба дать, где проживал такой народец, нам остается лишь гадать, куда он делся, как исчезнул, где заховался, что пропал, и почему он канул в бездну, вознесся в свой астрал-ментал, почто одной своей пропажей так взволновал окрестный скот, что снизился надой и даже упал отел, окоз, окот, такой народец - будьте-нате! - всему живому вопреки он мог ютиться в хлипкой хате (я не подам ему руки), а мог однажды с похмелюги такой отгрохать ипподром, что на востоке и на юге, и Белый Храм, и Черный Гром,- все как один туда спешили поставить все на лошадей: и те, кто ясно что вершили, и Эмпедокл, и иудей, и полицейский, и аптекарь, и содомит, и мародер, и трикотажница, и пекарь, и сутенер-сапер-монтер, и в воскресенье, и на праздник, и с головой, и впопыхах, и горлопан, и безобразник, и дело дрянь, ведь дело швах, поскольку сей народ безмозглый, как лишь взбредет в его башку, немедля отправлял на козлы все, что приравнивал к горшку на тот момент, а это было все, что попалось на глаза: и ипподром, и все кобылы, и Эмпедокл, и ЦСКА, и дядя самых честных правил, и для дыханья карамель, и тот, кто скважины буравил, и тот, кто вел корабль на мель, и те, которы по дороге, бояся турков, шли пешком, и те, которые в пироге охотились за петушком, и те, которые в больнице дышали в трубочку едва, и те, которых бледнолицый пускал порою на дрова, и те, которые взлетали повыше елей и сосен, и тот, которым подметали те, кем он был превознесен, и та, от коей удавалось укрыться тем, кто знал о тех, кто чтили ту, что задавалась пред теми, кто паршивей всех, и даже, должен я добавить, тот, кто про них стихи писал, хотел их этим позабавить, он Белым был, а перестал, загнулся, скурвился, скривился, забылся, вышел, похудел, приплыл, от общества отбился, пошел на взлет и улетел.